Литературная страница

Владимир Набоков

Машенька. Посвящаю моей жене

ГЛАВА I

- Лев Глево... Лев Глебович? Ну и имя у вас, батенька, язык вывихнуть можно...

- Можно, - довольно холодно подтвердил Ганин, стараясь разглядеть в неожиданной темноте лицо своего собеседника. Он был раздражен дурацким положеньем, в которое они оба попали, и этим вынужденным разговором с чужим человеком.

- Я неспроста осведомился о вашем имени, - беззаботно продолжал голос. - По моему мнению, всякое имя...

- Давайте, я опять нажму кнопку, - прервал его Ганин.

- Нажимайте. Боюсь, не поможет. Так вот: всякое имя обязывает. Лев и Глеб - сложное, редкое соединение. Оно от вас требует сухости, твердости, оригинальности. У меня имя поскромнее; а жену зовут совсем просто: Мария. Кстати, позвольте представиться: Алексей Иванович Алферов. Простите, я вам, кажется, на ногу наступил...

- Очень приятно, - сказал Ганин, нащупывая в темноте руку, которая тыкалась ему в обшлаг. - А как вы думаете, мы еще тут долго проторчим? Пора бы что-нибудь предпринять. Черт...

- Сядем-ка на лавку да подождем, - опять зазвучал над самым его ухом бойкий и докучливый голос. - Вчера, когда я приехал, мы с вами столкнулись в коридоре. Вечером, слышу, за стеной вы прокашлялись, и сразу по звуку кашля решил: земляк. Скажите, вы давно живете в этом пансионе?

- Давно. Спички у вас есть?

- Нету. Не курю. А пансион грязноват, - даром, что русский. У меня, знаете, большое счастье: жена из России приезжает. Четыре года, - шутка ли сказать... Да-с. А теперь не долго ждать. Нынче уже воскресенье.

- Тьма какая... - проговорил Ганин и хрустнул пальцами. - Интересно, который час...

Алферов шумно вздохнул; хлынул теплый, вялый запашок не совсем здорового, пожилого мужчины. Есть что-то грустное в таком запашке.

- Значит, - осталось шесть дней. Я так полагаю, что она в субботу приедет. Вот я вчера письмо от нее получил. Очень смешно она адрес написала. Жаль, что такая темень, а то показал бы. Что вы там щупаете, голубчик? Эти оконца не открываются.

- Я не прочь их разбить, - сказал Ганин.

- Бросьте, Лев Глебович: не сыграть ли нам лучше в какое-нибудь пти-жо? Я знаю удивительные, сам их сочиняю. Задумайте, например, какое-нибудь двухзначное число. Готово?

- Увольте, - сказал Ганин и бухнул раза два кулаком в стенку.

- Швейцар давно почивает, - всплыл голос Алферова, - так что и стучать бесполезно.

- Но согласитесь, что мы не можем всю ночь проторчать здесь.

- Кажется, придется. А не думаете ли вы, Лев Глебович, что есть нечто символическое в нашей встрече? Будучи еще на терра фирма, мы друг друга не знали, да так случилось, что вернулись домой в один и тот же час и вошли в это помещеньице вместе. Кстати сказать, - какой тут пол тонкий! А под ним - черный колодец. Так вот, я говорил: мы молча вошли сюда, еще не зная друг друга, молча поплыли вверх и вдруг - стоп. И наступила тьма.

- В чем же, собственно говоря, символ? - хмуро спросил Ганин.

- Да вот, в остановке, в неподвижности, в темноте этой. И в ожиданьи. Сегодня за обедом этот, - как его... старый писатель... да, Подтягин... - спорил со мной о смысле нашей эмигрантской жизни, нашего великого ожиданья. Вы сегодня тут не обедали, Лев Глебович?

- Нет. Был за городом.

- Теперь - весна. Там, должно быть, приятно.

Голос Алферова на несколько мгновений пропал и когда снова возник, был неприятно певуч, оттого что, говоря, Алферов вероятно улыбался:

- Вот когда жена моя приедет, я тоже с нею поеду за город. Она обожает прогулки. Мне хозяйка сказала, что ваша комната к субботе освободится?

- Так точно, - сухо ответил Ганин.

- Совсем уезжаете из Берлина?

Ганин кивнул, забыв, что в темноте кивок не виден. Алферов поерзал на лавке, раза два вздохнул, затем стал тихо и сахаристо посвистывать. Помолчит и снова начнет. Прошло минут десять; вдруг наверху что-то щелкнуло.

- Вот это лучше, - усмехнулся Ганин.

В тот же миг вспыхнула в потолке лампочка, и вся загудевшая, поплывшая вверх клетка налилась желтым светом. Алферов, словно проснувшись, заморгал. Он был в старом, балахонистом, песочного цвета пальто, - как говорится, демисезонном - и в руке держал котелок. Светлые редкие волосы слегка растрепались, и было что-то лубочное, слащаво-евангельское в его чертах, - в золотистой бородке, в повороте тощей шеи, с которой он стягивал пестренький шарф.

Лифт тряско зацепился за порог четвертой площадки, остановился.

- Чудеса, - заулыбался Алферов, открыв дверь... - Я думал, кто-то наверху нас поднял, а тут никого и нет. Пожалуйте, Лев Глебович; за вами.

Но Ганин, поморщившись, легонько вытолкнул его и затем, выйдя сам, громыхнул в сердцах железной дверцей. Никогда он раньше не бывал так раздражителен.

- Чудеса, - повторял Алферов, - поднялись, а никого и нет. Тоже, знаете, - символ...

Машенька